Власть и общество

Война моего отца

Война моего отца
Война моего отца

К номеру:   ()


01 Мая 2009 года

Папа мой, Катаев Григорий Иванович, не дожил трех месяцев до 60-летия Великой Победы. Наверное, слишком бурно мы радовались, что почти дотянули до этой даты. Все-таки 87 лет, два года как перенес инсульт, но он держался молодцом, как всегда. Отец был родом из села Катаи Пермской области, сейчас оно находится на дне Камского водохранилища, и только фамилии, разлетевшиеся по миру, напоминают о нем. После Пермского учительского института работал учителем русского языка и литературы в деревнях Пермской и Свердловской областей. Был человеком разносторонних интересов – играл на гармошке и мандолине, участвовал в любительских спектаклях, прекрасно рисовал, занимался фотографией, получал приглашение из ВГИКа с операторского факультета…
Из села Верхний Кондас Пермской области 15 мая 1942 года отец мой, будучи директором школы и командиром взвода ополчения, ушел на фронт. Обо всем этом он рассказал в своих фронтовых мемуарах, которые я нашла после его кончины в архивах.
Среди 15 наград моего отца – Орден Отечественной войны II степени, медали «За победу над Германией», «За победу над Японией», «За трудовое отличие», «Ветеран труда».

«До Перми ехали поездом. Уж не помню, в Исети или Сысерти стоял наш запасной полк. Там и формировалась 10-я отдельная противотанковая бригада, там я получил 5-зарядное ПТР. 15 июня отъезд на учения в Тюмень, на противотанковые бои – в касках, с боеприпасом 15 бронебойных патронов, одна противотанковая граната и две бутылки с зажигательной жидкостью. За успешное выполнение задачи мне присвоили звание ефрейтора. К этому времени я уже был редактором «Боевого листка» и командиром отделения.
И наконец, в полном боевом обмундировании эшелон двинулся на фронт. Проезжая мимо Москвы, видели горы искореженной военной техники – следы Московской битвы. 1 июня в Москве впервые увидел «Катюшу». Целый день ждали обещанных машин, на которых должна была передвигаться бригада по уставу. Не дождались и поехали в направлении Лисок (ныне город Георгиу-Деж в Воронежской области). Помню остановку в Апрелевке. Помню пляски под гармонь на каком-то полустанке… ( 2 июня из Москвы папа отправил своим родителям почтовую карточку: «Привет из Москвы! Здравствуйте, папа, мама, Толя, Валя и Фая! Ну вот я приближаюсь к месту назначения. Недалек тот день и час, когда наше подразделение вступит в бой с проклятыми фашистами, и я получу боевое крещение. Обязуюсь бить врага по-комсомольски, до Победы… Ну пока все. Будьте здоровы. Ждите следующее письмо. 2/VI-42 г. С приветом ваш Г. Катаев». – Н.К.)
Приближаемся к фронту. Бомбежки. Потеря Соловьева, детдомовца-добровольца, который сбежал, испугавшись бомбежки, за что я чуть не был расстрелян политруком бригады. Разбомбленная станция и перебитая кавалерийская часть, горы трупов – людей и лошадей. Одна отрада – письма от Тоси, полные любви и обещаний верности.
Выдвижение на 1-ю линию обороны, переправа под обстрелом через Дон вблизи города Картояк. Жуткие фронтовые картины. Младший лейтенант убит первым – из-за красивой фуражки и позы. При снайперском обстреле погибли сразу три человека. В их числе боец по фамилии Ястреб из моего первого отделения, которому все время не хватало пайка, и в карманах у него всегда было пшеничное зерно. Ястреб был убит при занятии позиции, когда перебегал дорогу. Он был самым высоким в отделении, да и в роте. Затем односельчанину Максиму оторвало голову. Он уронил в Дон каску, растерялся, надел немецкую, его за это ругали. Он погиб в ужасном бою – артобстрел, мины дистанционные, скатерть трассирующих пуль. Затем погибли еще несколько человек.
Окопались. Занимаем круговую оборону, мой окоп устроен у стены школы под забором. Я его строил недели две, получился полублиндаж, даже крышу соорудил из школьной двери. Сверху окоп был накрыт землей. Бью по танку, который, задымившись, отползает. В это время заградотряд гнал через окопы ПТР роту автоматчиков, ребят из Средней Азии. Они были встречены шквальным огнем немцев – бомбежка, артобстрел, пулеметы – и бросились назад. Офицеры из заградотряда, среди которых было немало пьяных, стреляли в отступающих на месте. Один из офицеров, приняв меня за автоматчика, засевшего в окопе-блиндаже, навел на меня курок, но не успел нажать на спуск, был убит миной на бруствере моего окопа.
Когда огонь приумолк, меня вызвали на командный пункт с документами. При мне были комсомольский и профсоюзный билеты, красноармейская книжка, в которой я значился сержантом. Меня отвели в противотанковый ров, на КП, где был фотограф. Командир роты спросил, действительно ли танк задымился и уполз после моего выстрела. Я ответил утвердительно. Тогда политрук сказал: «Твое заявление о вступлении в партию рассмотрено, надо сфотографироваться. Ты принят кандидатом в члены ВКП(б), через два дня придешь на КП». Я пришел, и меня поздравили с вступлением кандидатом в члены ВКП(б). Мне сказали: «Продолжайте выпускать «Боевой листок» и, по совместительству с командиром отделения, назначаем Вас замполитрука».
Нина (так, то Тосей, то Ниной, папа называет Тосю-Нину-Антонину, любимую девушку, оставшуюся в селе Верхний Кондас. – Н.К.) получила в те дни мое письмо, в котором я сообщал, что завтра тяжелый бой. В том бою я попал в плен, но меня посчитали погибшим и отправили похоронки родителям, в Белово Кемеровской области, и в Верхний Кондас. Через год Нина вышла замуж…

2/IХ-42 г. 10 ПТБ была разгромлена в бою у города Картояк.
Командир взвода лейтенант Грошев приглядел мой окоп-блиндаж и переместился в него. По его приказу выдвигаюсь вперед, на открытую местность и попадаю под артобстрел и минометный огонь. Шел очередной обстрел наших позиций, и особенно страшны были дистанционные мины немецкие, которые долбили наши окопы. Затем шквальный пулеметный и автоматный огонь трассирующими пулями. С той стороны Дона несколько залпов сорокапятимиллиметровых пушечек и один залп «Катюши», единственной и моментально умчавшейся.
Все стихло, казалось, и немцы в полный рост шли на наши позиции. Оглушительный взрыв немецкой гранаты, я падаю и встать не могу. Оглох, полный рот земли, правая нога мокрая от крови. Немцы шли уже где-то вблизи и сзади. Из окопа вылезти не успел, как два дюжих немца с засученными рукавами схватили меня и толкнули в колонну наших бедолаг. Почти все ранены или контужены, один умирал, поддерживаемый под руки товарищами по несчастью. К ним подошел немец и выстрелил в раненого, который с криком упал. Потом он сказал по-русски: «Будем стрелять во всех, кто попытается выйти из колонны хотя бы на шаг». Немец оказался поляком. Остановка. Конвоиры, приблизившись друг к другу, что-то между собой говорили. В этот миг все, кто был в состоянии, быстро зарыли свои документы и сорвали с петлиц знаки.
В пригороде г. Картояк завели всех пленных, – а нас насчитывалась уже не одна сотня, – в огромный сарай, который был огорожен колючкой в два ряда. Слева и справа были настроены нары в два этажа, на которых нас и разместили. Вокруг сарая на углах – будки с часовыми. Около колючей проволоки стояли женщины. Часовые не разрешали им подходить к проволоке и стреляли вверх.
Первая ночь в лагере была кошмаром. Огромные двухстворчатые ворота закрывались на ночь. Тех, кто пытался выйти за ворота по нужде, останавливали выстрелами. Одного пленного убили, двоих ранили. Наутро всех выстроили, и офицер-поляк объявил: «Юден и коммунисты, вон из строя!» Никто не вышел, тогда фриц вывел из строя трех чернявых солдат, объявил их евреями и увел с территории лагеря. В отдалении послышались выстрелы. Впоследствии мы узнали, что это были армяне.
Кормили один раз в день – давали бульон из конины, ничем не заправленный. Однажды был печальный случай с обедом. Вместо котелка у меня была литровая банка, которая с бульоном этим выпала из рук обожженных. Я был до глубины души огорчен и удручен этим...
Стали небольшими партиями брать на работу. Я попал в такую группу – рыли канаву. Женщины, с риском быть наказанными, бросали нам кто картошку вареную, кто кусок хлеба. Затем я оказался в ветеринарной части, с которой прошагал десятки километров по Украине и Бессарабии. Ухаживали мы за больными лошадьми, ночевали в конюшне, работали грузчиками, разнорабочими, позднее я попал в шорники. Питались жмыхом, которым кормили лошадей. Передвигались с колонной ветчасти в направлении Россоши, Нового Оскола. Двигаться приходилось в основном ночью, садиться на лошадей не разрешалось, но я изготовил нечто вроде седла с подпругой и тайком от немцев садился верхом. Охранники были в основном поляки, которые выслуживались перед немцами и издевались над нами как могли. Били за малейшую оплошность и без причины, показывая свою силу перед русскими. Заставляли поднимать непосильные тяжести, например, меня заставляли поднимать машину-молотилку.
В Россоши женщины с маслозавода нагрузили карманы наших шинелей поджаренными семечками. Около Сталино, в деревне, попали под бомбежку. Легкое ранение от своих мин с самолета, осколок впился мне в подбородок. Мелитополь… Под Винницей, при отходе немцев, раздобыл новенькую шинель, русскую гимнастерку, брюки и приготовился сбежать, но помешали казах и татарин, которые следили за каждым моим шагом и доносили унтер-офицеру. Они указали на зачинщиков побега, и тех расстреляли. Русские немцы встречали фашистов радостно, угощали вином и виноградом. Один из них – Вилли Франк Фриц – играл на мандолине «Интернационал».
Среди пленных были донские казаки, которые гордо заявляли, что их отцы рубили русских красных... Мы продолжали работать грузчиками и чернорабочими, после пяти часов вечера отдыхали, но иногда ночами грузили хлеб и кукурузу на пути к Севастополю. Перекоп. Джанкой. Помню страшную бомбежку и виноградник, заваленный трупами.
В Севастополе под натиском Красной армии началась паника среди немцев. Отступая, они уничтожали лошадей и стреляли «опасных» пленных. Все жгли и взрывали. Взорвали скалу, под обломками которой оказались погребены сотни гражданских беженцев, женщин и детей. Однажды на бухту Южная, где скопились составы с боеприпасами, упала зажигательная бомба, и целый состав со снарядами, минами, ракетами загорелся и начал взрываться. Летели куски вагонов, колеса, буфера. Фронт от ужасной силы взрывов затих. Я смотрел, как летели наши самолеты краснозвездные и осуществляли возмездие. При разрывах бомб – радость. В это время шли сильные воздушные бои. Я видел падающий самолет, взрывы на скалах. Однажды наш летчик, летевший с парашютом над бухтой Южной, был зацеплен падающим самолетом и утащен живьем в морскую пучину.
Немцы вместе с пленными погружались на транспортные суда с оружием. Под обстрелом, в штормовую погоду, отступали в сторону Румынии. Держали путь на Констанцу и в порт Виктория. Был сильнейший шторм, многих рвало, пленные с ужасом переживали это «путешествие». При налете нашей авиации были потоплены два немецких катера, тот, на котором находился я, уцелел и прошел, обдаваемый столбами морской воды от взрывов. Ветеринарная часть задержалась и передвинулась в Бессарабию. Вскоре мы оказались в Кишиневе.
У немцев траур по разгромленной армии «Южная Украина», в которую входила и ветеринарная часть. Красная армия подходит к Кишиневу. Немцы бегут из города. Ночная бомбежка, обстрел с самолетов. Решаю перейти линию фронта. Бросив пару лошадей, на которой передвигался первоначально, ринулся в сторону нейтральной полосы. В панике бегут немцы, бегут русские девки, которые жили с немцами. В руках у многих пакеты с румынскими капроновыми чулками, которые кучами пачек валяются в лесу. Без еды сутки шел около реки Прут. Чудом нашел размокший хлеб. Встреча с немецким танком. Страх. Бронетранспортер вроде шел на меня, но остановился, замер, и я из-под самого танка пошел в густую траву, творя молитву...
Затем ползком и бегом в ту сторону, откуда слышалась стрельба и доносились крики «Ура!». К Пруту подошли наши танки. Немцы купались и не ждали их. Кто в чем был, бросились в Прут, но все были перебиты в воде. Те, кто не успел прыгнуть в воду, бросили оружие и сдались.

Встреча с родной Красной армией и портретом Сталина в погонах. Освобожденных пленных у реки Прут набралось сотни три. Два молоденьких автоматчика очень строго вели колонну освобожденных в тыл, крича: «При попытке сбежать стреляем без предупреждения!» Так были убиты два бессараба. Пеший марш в режиме арестантов до города Белая Церковь. Через Особый отдел прошли быстро. Всем нам вернули звания. Я как замполит должен был получить старшину, но, поскольку замполитов уже не было, стал я сержантом. И тут же был командирован в Бельцы – надо было набрать на службу в Красную армию тысячу молдаван…
Снова отправка на фронт – из города Николаева. Под духовой оркестр ночью погрузились в «телячьи» вагоны и помчались. Направление – 3-й Белорусский фронт. Подъезжая к Белоруссии, я захворал тифом и воспалением легких. С температурой 40 градусов меня сняли с поезда и положили в прифронтовой госпиталь в г. Осиповичи. У меня бред, кровать вместе со мной проходит сквозь стену. Но когда через месяц я прихожу в себя, сквозь потолок вижу небо, это дыра от снаряда. Мой багаж состоял из небольшого кошелька с деньгами разных стран, там были немецкие марки, франк, пфенниг, русские серебряные монеты – для коллекции. По выздоровлении меня назначили в охрану поездов, затем заменили приказ – положен месячный отпуск.
И вот я дома. Бедные родители, жившие в мазанке-корзинке, были рады, что одна похоронка оказалась фальшивой. Я прибыл в новом обмундировании – полушубке, костюме, сапогах. Отец где-то раздобыл спиртишко. Выпили, закусили чем Бог послал в суровом 1944 году. Месяц пролетел незаметно. Кемеровская комиссия признала, что необходимо лечить остеомиелит. С такой же болезнью нашелся еще один парень. Выписали нам на двоих один документ и один продаттестат. Но по пути в Красноярский госпиталь мой напарник сбежал с документами. Начальник госпиталя по фамилии Гольштейн отказался принять без направления, с маршевой ротой я был отправлен в Омск. И вновь на фронт. В Тернополе 8 мая 1945 года ночью стояли, опасаясь бандеровцев, и вдруг – стрельба. Оказалось, Победа. Все встали и веселились, кричали «Ура!», салютовали из всех видов оружия.

Так мы доехали до города Бенешев под Прагой. И оказались в запасном полку 2-го Украинского фронта. А оттуда повезли нас, как мы вскоре догадались, на восток. Менялись паровозы, и мы мчались через весь СССР, до Байкала и дальше, к границе с Монголией, к станции Отпор. В городе Чойбалсан разгрузка – так в составе 570-го полка 227-й дивизии я попал в Монголию, где мы узнали о том, что СССР объявил войну Японии.
Пеший марш по пустыне Гоби до Большого Хингана. Очень плохо с питьем, воды не было, и дожди не шли. Пили понемногу, доставая лентой мизерное количество воды из глубочайшего колодца. Вдобавок ко всему, сбежала с обедом монголка, усиленный сухой паек.
Через 23 дня интенсивных, прекрасно подготовленных наступательных боев японцы капитулировали. Салют Победы над Японией. Каждому разрешено было выстрелить по 18 патронов. Парад Победы в пустыне Гоби. Войска наши от Большого Хингана возвращались на погрузку в СССР. Огромное число пленных японцев, которых везли в глубину Сибири работать.
С осложнением болезни ноги я направлен в госпиталь, в Красноярск. Дождался своей части. Демобилизован как учитель в первую очередь.
С января 1946 года – работа в гороно, инспектор ШРМ. С 1948 года – работа в ж/д школах г. Белова Кемеровской области, учитель, завуч, директор ШРМ».

Папа! Ты никогда не говорил о войне, но, как стало ясно, когда я прочитала твои записки, она жила в тебе до последнего мига. Конечно, в последние десятилетия ты не просыпался по ночам с криком, как было в нашем детстве. Я тогда со страхом спрашивала, почему кричал папа. И мама отвечала: «Ему снилась война». А еще я помню дорожки из капель крови на полу по ночам – это открывалась твоя рана на ноге, та самая, которую тебе не вылечили вовремя, не приняв без бумажки в Красноярском госпитале. Когда рана открывалась, ты делал перевязки сам. По сути, ты был инвалидом войны, но из-за плена справки, подтверждающей ранение под Картояком, не имел. Рана эта мучила тебя до последнего времени...

Публикация
Нины Катаевой