Культура и искусство

Вневременные кисти Владимира Штейна

Искусствоведы называют Владимира Штейна живописцем, существующим вне времени, хотя сам художник, уроженец Крыма и выпускник мастерской портрета Ильи Глазунова в Суриковском институте, хорошо знает «свое» время – XIX век и современность

К номеру:  49 (581)


08 Ноября 2014 года

Ключевые слова:
художникискусствоинтервью
Этапными работами художника называют «Храм Гроба Господня в Иерусалиме», «Портрет Альберта Александровича», «Северный житель», «Несение креста. Голгофа». Но зритель, окунувшийся в его пейзажи – московские, северные, крымские, привезенные из Святой Земли, – и познакомившийся с его портретами, думаю, по-другому выстроит иерархию работ художника.

Владимир Штейн участвовал в воссоздании интерьеров Большого Кремлевского Дворца, в росписи храмов в Подмосковье и под Екатеринбургом, в создании икон для Марфо-Мариинской обители. Работы художника находятся в частных коллекциях в России и за рубежом. 

Сегодня член-корреспондент и дипломант РАХ, завкафедрой живописи Академии живописи, ваяния и зодчества Ильи Глазунова Владимир Штейн – гость «СВ».

– Искусствоведы наделяют вас характеристикой – «художник не такой, как все». Можете пояснить, что они имеют в виду?

– Искусствоведам виднее, но речь может идти только о том, какой переворот случился в душах студентов мастерской портрета Ильи Глазунова, когда мы оказались в Риме, Венеции, Флоренции и Мадриде и своими глазами увидели живопись старых мастеров. Мы воспитывались на великой западноевропейской культуре, но в результате, как ни удивительно, стали больше ценить русскую культуру, потому что русское искусство показалось нам глубже. Вообще-то это было кодовое название – «мастерская портрета», потому что там занимались всеми видами и жанрами искусства. Илья 

Сергеевич открыл мастерскую как своего рода предтечу академии.
В конце 70-х времена были непростые, нельзя было ходить в церковь, а он возил своих учеников в Псково-Печерский монастырь, вывозил за границу. Вот и в моей душе, когда я увидел галереи мира, случился переворот.

Мастерская наша просуществовала до 1994 года, а академия образовалась года на три раньше и поначалу была «катакомбной» – для нее снимались помещения, вплоть до подвальных. Факультет архитектуры до сих пор располагается в Камергерском проезде. Ни для кого не секрет, что в Суриковском институте существовали места для абитуриентов из советских республик, которые фактически не сдавали экзаменов, а ребята из России шли на общих основаниях. Илья Сергеевич решил исправить ситуацию, и чиновники, выслушав его, академию утвердили.

Академия была создана с нуля, но мы говорим – воссоздана, потому что до революции в этом здании было Московское училище живописи, ваяния и зодчества, где учились и преподавали мастера, работами которых увешаны Третьяковка и Русский музей. Отчасти мы воссоздали традицию, прерванную годами Советской власти, после Училища живописи здесь были ВХУТЕМАС и ВХУТЕИН, те самые институты, в которых провозгласили: «Искусство кончилось, пилим табуретки». Студенты-авангардисты и преподаватели вытащили работы Аполлинария Васнецова к входной двери: «Уходи отсюда, ты нам не нужен!..»

– Чувствовали ли вы себя революционерами, когда Илья Глазунов  предложил вам преподавать в академии? Как распределяли портфели?

– Не было никаких портфелей. Нам нечего было делить, у нас были одни идеалы, одна школа, и нам легко было находить общий язык со своим ректором и студентами. Мы восстанавливали хорошо забытое старое, наш учитель всегда подчеркивал, что мы – продолжатели традиций Императорской академии художеств и великой европейской школы. 

– Есть ли у вас своя формула современного искусства? 

– К сожалению, под «современной живописью» часто подразумевают нечто непонятное, смело размазанное на холсте, а на самом деле – это то, что интересно людям. А им всегда интересно что-то человеческое, близкое и родное. Покупая билет в метро, всегда заглядываю в окошко, где сидят кассирши. Мне интересно, что у них в каморках висит на скотчах. А висят там картинки из журналов «Огонек»: например, «Грачи прилетели» Саврасова, «Итальянский полдень» Брюллова или «Мишки в сосновом бору» Шишкина. Понимаю, кого-то это раздражает, но для людей это и есть современное искусство.

Люди находят отклик в нашем искусстве, значит, мы современны. Не вижу ничего плохого и в том, что темы часто берем не из современности. Хотя я, например, люблю писать Москву, но мне так тщательно приходится совершать отбор, чтобы на холст не попали «неправильные формы», что я делаю это все реже. Именно поэтому мне ближе XIX век. Очень люблю библейские мотивы. Дело все в том, что мы ощущаем себя продолжателями традиции, прервавшейся на рубеже XIX-XX веков. После революции к власти пришли коммунисты, которые утвердили понятие «авангарда»: мы – революционеры, матросы, солдаты и написали на знаменах имена Малевича и Кандинского.

– А себя вы считаете современным художником?

– Что за вопрос? Выходя с этюдником на улицы Москвы или уезжая в другие края, наблюдая восходы-закаты солнца, пытаясь передать красоту неба, я пишу современность. Разве не то же самое делали художники Возрождения и других эпох – каждый по-своему и с разной степенью мастерства? А библейские мотивы в XVXVII веках в Западной Европе считались самыми важными сюжетами. Это вечные мотивы, и они абсолютно современны – всегда важно, что привнесешь в этот сюжет именно ты. На Руси тогда развивалось монументальное искусство, которое пришло из Византии. Феофан Грек и Андрей Рублев – наши первые великие художники. А «Троицу» Рублева принято считать первой русской иконой.

– Вы не рассказали о своей дипломной работе «Несение креста. Голгофа» и о том, как эта тема продолжилась в вашем творчестве.

– В советское время мы жили по двойным стандартам. Меня, например, крестили тайком, в 7-летнем возрасте, в городе Ельце. Прекрасно помню, как мама отобрала у нас c сестрами крестики и сказала: «Детки, они будут лежать вот здесь» – и положила в шифоньер, под белье. Только попав в мастерскую к Илье Сергеевичу, я серьезно прочувствовал, что такое православная вера. Так получилось, что мы с Иваном Глазуновым, не договариваясь, выбрали один сюжет. Он писал картину «Распни Его!», а я – «Несение креста. Голгофа». С удовольствием продолжил бы евангельский цикл, но, к сожалению, сегодня жизнь такова, что художник вынужден думать о выживании. 

– И какие же жанры помогают вам выжить?

– Пейзаж, городской пейзаж, портрет. Мое кредо – не бояться никакой работы, но при этом все-таки сохранить душу и не продаваться. Очень вдохновляет меня Москва. До сих пор люблю погулять вечером по любимым уголкам центра. Вторая любовь – Русский Север. Посмотрите, вот деревня Цевозеро в Архангельской области, где стоит знаменитая колокольня, которую рисовал еще Иван Билибин. Рисовал он и деревянную церковь, которая стояла рядом, – туда бабки до сих пор ходят молиться, там остался лаз величиной с портфель, они туда заползают и служат сами. А это очень известная церковь Георгия Победоносца в Пермогорье. Знаменитое место, где расписывали потрясающую деревянную посуду, делали прялки, братины, утицы и много других красивых вещей. Только одна поездка на Русский Север обогащает настолько, что оказываешься едва ли не подавлен богатством культуры на огромной территории и начинаешь чувствовать ответственность перед предками за сохранность ее.

Еще малая родина вдохновляет. Иногда пишу свое впечатление о ней. Звездное небо над Ялтой, крепость Чембало, остатки Генуэзской крепости в Судаке. Херсонес – одно из любимых мест на земле, Греция, кусочек античности: очень хорошо себя чувствую там. Сейчас «Мангуп-кале» пишу – древнее поселение в Крыму…