Культура и искусство

Ирина ЛИНДТ: Мы не делились на чужих и своих

Ирина ЛИНДТ: Мы не делились на чужих и своих
Ирина ЛИНДТ: Мы не делились на чужих и своих
Чем так дорог запах казахской клубники, какие воспоминания хранят стены легендарного Театра на Таганке и ради чего стоит жить и бороться в наше сложное время – обо всем этом в интервью «СВ» рассказывает актриса Ирина Линдт
– Ирина, в вас течет русская и немецкая кровь, а родились вы в Казахстане. Носителем какой культуры себя ощущаете? 

– Я воспитана на русской литературе и кино, в моей семье говорили и говорят на русском языке. Училась на русском, играю на русском. И считаю себя в первую очередь русской. В Казахстане давно не была, с тех пор, как не стало бабушки и дедушки. Но меня тянет туда. Чем старше становимся, тем сентиментальнее. Алма-Аты – город моего детства, я прожила в нем первые 15 лет жизни. Поехать бы туда, но боюсь многого не узнать: облик города меняется. Я бы взяла напрокат машину, прокатилась по родным местам. И, наверное, обливалась бы слезами... Человек подзаряжается от родных мест жизненной энергией. 

Помню, как приехала домой летом, отучившись год в Москве. Вернулась уставшая, потому что в столице совсем иной ритм жизни. И приехав на дачу, плюхнулась в грядку с клубникой! В детстве мы любили валяться и загорать в этой гуще наливных красных ягод. И почувствовала: вот он, мой исток. В казахской школе со мной учились русские, немцы, казахи, татары, корейцы. Мы никогда не делились на «своих» и «чужих». Понимали, что все мы разные, с разными традициями, культурой, привычками. Да у нас даже мысли не было, что людей вообще можно разделить! Зачем было это ломать? И стали ли мы счастливее, получив такую свободу? Вот в чем вопрос. 

– А родина предков тоже зовет? 

– Бывая в Германии, ловила себя на мысли: мне здесь хорошо. Мой отец – послевоенный ребенок, из семьи поволжских немцев. В свое время их переселили из Поволжья в Казахстан. То поколение детей росло во дворах: родители с утра до ночи зарабатывали на хлеб. Игры были жестокие, у многих мальчишек даже были ножи. Так вот немецких ребят нередко дразнили «фашистами». Папа очень переживал. И когда женился на маме, хотел взять ее фамилию. Он говорил: «Не хочу, чтобы моих детей обзывали». Но друзья и близкие убедили его в том, что те времена прошли и бояться нечего. Бабушка со стороны отца всегда читала нам с сестрой детские стихи на немецком, разучивала немецкие песенки. До пяти лет мы даже общались с ней на немецком. Позже я пыталась учить немецкий – в школе в Германии (где служил папа), потом на курсах. Конечно, нужна практика... 

– Вы 20 лет работаете в легендарном Театре на Таганке. Каким вы видите его изнутри? 

– Мне довелось поработать во многих театрах, в том числе и за рубежом, могу сравнивать. Таганка – это комок человеческой энергии, с огромным потенциалом, но никак не может взорваться в творческом плане. По крайней мере, не мог раньше – когда этот комок держал в своей сильной руке Юрий Любимов. Он был настоящий хозяин. С Юрием Петровичем у меня связано много добрых воспоминаний, мне удавалось найти с ним общий язык. Театр на Таганке всегда славился артистами. Эти имена знает весь мир. И мне было обидно, когда в последние годы журналисты наговаривали на актеров – согласитесь, ну кто такие артисты, чтобы выгнать своего режиссера? Чтобы поверить в это, нужно не понимать театральной иерархии – Юрий Петрович был для нас камертоном, мерилом всего. 

– Вы сыграли главную роль в одной из последних премьер театра – в «Гедде Габлер» по пьесе Ибсена. Говорят, сыграть Гедду для актрисы – все равно что сыграть Гамлета для актера. 

– Я воспринимала Гедду, как гимнаст рекордную планку. Прыгнуть выше – значит побить мировой рекорд. А если опозоришься – останется пятно на всю жизнь. Когда режиссер Гульнара Галавинская предложила мне эту роль, решилась не сразу. Но потом подумала: «Не сыграю сейчас – не сыграю уже никогда». И решилась. Никогда мне не приходилось репетировать в таких сложных условиях. Тяжело болели папа и Валерий Сергеевич Золотухин. А за полтора месяца до премьеры я сломала ногу. Репетировала на костылях. Ребята возили меня на компьютерном стульчике по мизансценам, поднимали на руках на лестницу. 

– Сейчас здание театра закрыто на ремонт, актерам приходится играть в чужих стенах – что происходит?

– Я воспринимаю это как катастрофу. В страшном сне не приснилось бы, что театр-легенда будет играть всего шесть спектаклей в месяц в ДК на окраине столицы. Раньше иностранцы ехали в Москву, чтобы увидеть Кремль, а потом Театр на Таганке. Этот памятник культурной и общественной жизни страны. Здесь буквально прожили свои жизни выдающиеся артисты – Владимир Высоцкий и Валерий Золотухин, художник Давид Боровский, не говоря о самом Любимове. Стены с автографами в кабинете Юрия Любимова помнят прикосновения рук великих мира сего. Этот театр нужно беречь как культурное наследие. Может быть, сегодня и стоит закрыть половину театров, но не Таганку! Хочется верить, что вскоре мы вернемся в обновленный, но наш, родной театр. Хочется, чтобы началась новая жизнь – пусть по новым законам, с новым худруком. 

– Как поддерживаете жизненные силы? 

– Главный вдохновитель – мой сын. Все, что делаю, – для него. Сын внимательно следит за моим творчеством. Ваня – чуткий и добрый, болезненно реагирует на несправедливость и жестокость. Переживает, когда моих героинь обижают. В свои 10 лет он – маленький мужичок. Вечно у него кулачки чешутся показать силу, но я его учу: умный человек должен решать проблему в первую очередь словом. Уверена, главное в нашей жизни – это семья. Жить для себя неинтересно.